В статье исследуется семантика русского дискурсивного слова стало быть с использованием данных, полученных путем анализа переводных соответствий, извлекаемых из параллельных корпусов НКРЯ. Демонстрируется, что в своем основном типе употребления это слово представляет собой показатель инференциальной эвиденциальности, при помощи которого говорящий маркирует тот факт, что вводимое им утверждение – это умозаключение, сделанное им на основании полученной им информации и по умолчанию принимаемое за истинное. Кроме того, у стало быть имеется два производных типа употребления – «риторическое» и «нарративное», – где базовая семантика этого дискурсивного слова подвергается определенным модификациям. Также реконструируется путь формирования этой единицы и анализируются семантические механизмы, обеспечивающие ее актуальную семантику.

The article examines the semantics of the Russian discourse marker stalo byt’, using the data obtained by analyzing translational correspondences extracted from parallel corpora of the Russian National Corpus (RNC). Typically, this discourse marker is an indicator of inferential evidentiality, by which the speaker marks the fact that the given statement is a conclusion made by the speaker on the basis of the information they received and accepted as true by default. In addition, stalo byt’ has two secondary types of usage – “rhetorical” and “narrative” – where the basic semantics of this discourse marker is subject to certain modifications. One of the key points of analysis is the reconstruction of semantic mechanisms providing the actual semantics of stalo byt’.

In the present article, we put forward the principles of research and description of Russian idioms that include an obscene component. Since there is no wide tradition of describing obscene idioms (and also some obscene words as a part of vocabulary) in Russian studies, there is a need to develop research methods for this layer of vocabulary that would reflect the specifics of its functioning. We put forward the following principles. Firstly, there are unwritten rules in using obscene lexical units, i. e. this type of discourse has its own norm, which is associated, among other things, with restrictions on the use of euphemisms. Secondly, there are different communicative modes of using obscene idioms and single words. We distinguish, at least, four communicative modes: the propositional mode (figurnoe upotreblenie), the non-propositional or background mode (fonovoe upotreblenie), the substituting use (zameščajuščee upotreblenie), and the wordplay mode (igrovoe upotreblenie). Thirdly, we discuss the lexicographic representation of idioms with obscene components.

Since obscene discourse exists, mostly, in oral form, and since this part of the lexicon is hardly available for linguistic research, every reasonable approach to this phenomenon is highly significant for studying all levels of Russian. The allocation of norms in non-codified usages is necessary to identify trends in the functioning of obscene discourse and to reveal speech failures violating the unwritten rules. Communicative modes influence the semantics and pragmatics of obscene idioms as well as obscene words. As for the communicative modes we distinguish, they can be defined as follows. The background mode is characterized by the fact that the removal of obscene forms does not lead to a change in the propositional content of the text. In contrast to the background mode, words and idioms used in the propositional mode are part of the proposition of the utterance. In the substituting use, obscene forms replace the standard ones. The wordplay mode allows the speaker to draw attention to the features of the form and content of speech, enriching it with additional meanings and removing the taboo of obscene lexical units (idioms and words) to a certain extent. The speaker can combine some communicative modes. When studying the semantics and pragmatics of this layer of vocabulary, the substituting use of obscene idioms should be excluded, whereas the wordplay mode can be taken into account under certain conditions.

В статье рассматриваются принципы научного исследования и описания русских идиом, включающих обсценный компонент. Поскольку развитая научная традиция описания обсценной идиоматики и лексики в русистике отсутствует, возникает необходимость разработки методов исследования этого пласта лексики, которые позволили бы отразить специфику его функционирования. В основе предлагаемого метода исследования лежат следующие принципы: примат материала, постулат о наличии нормы в обсценном дискурсе, выделение коммуникативных режимов использования обсценных идиом (а также и некоторых обсценных слов как части лексикона) и их учет в исследовании и словарной фиксации этой части лексикона.

Значимость исследуемого материала объясняется преимущественно устной формой бытования обсценной лексики и идиоматики, а также сложностью ее научного исследования. Выделение нормы в некодифицированных употреблениях необходимо для выявления отрицательного языкового материала и выявления тенденций в функционировании изучаемых феноменов. Коммуникативные режимы влияют на семантику и прагматику обсценных слов и идиом. Мы выделяем четыре коммуникативных режима: фоновый, фигурный, замещающий и игровой. Фоновый режим употребления характеризуется тем, что изъятие обсценных лексем не приводит к изменению пропозиционального содержания текста. В отличие от фонового, фигурное употребление является частью пропозиции высказывания. Опущение обсценных форм в фигурном употреблении приводит к семантической неполноте и/или грамматической неправильности текста. В замещающем режиме обсценная лексика заменяет обычную, что характерно для «полуязычия». Игровой режим позволяет говорящему привлечь внимание к особенностям формы и содержания речи, обогащая ее дополнительными смыслами и снимая до определенной степени табуированность обсценных форм. В речи некоторые коммуникативные режимы могут совмещаться. При изучении семантики и прагматики этого слоя лексики замещающий режим должен исключаться, а игровой может учитываться при определенных условиях.

Phrasem-Konstruktionen bilden innerhalb der Phraseologie eine besondere Klasse, weil sie im Unterschied zu allen anderen Phrasemtypen offene Slots aufweisen, die gefüllt werden müssen. Aus der Sicht der Konstruktionsgrammatik kommt dieser Klasse von Phrasemen eine besondere Bedeutung zu. Grundsätzlich gehören alle Phraseme zum Gegenstandsbereich der Konstruktionsgrammatik, dennoch sind manche Phrasemklassen (Idiome, Kollokationen, Sprichwörter u.a.) zum größten Teil auch im Rahmen der traditionellen Phraseologie, die sich als Bestandteil der Lexikonforschung versteht, beschreibbar. Das Instrumentarium der Konstruktionsgrammatik erweist sich besonders in den Bereichen der Sprache als behilflich, in denen es sich um syntaktische Patterns handelt, die gleichzeitig Elemente des Lexikons darstellen. Da diese syntaktischen Patterns einzelsprachspezifisch sind, bilden die Phrasem-Konstruktionen einen wichtigen Gegenstand der kontrastiven Analyse. Besonders hilfreich erscheint hierbei die Hinwendung zu Korpusdaten, auch zu parallelen Textkorpora. In der vorliegenden Studie steht die Phrasem-Konstruktion [X hin, X her] im Mittelpunkt. Die Analyse basiert auf den Daten des Deutschen Referenzkorpus (DeReKo) und des Russian National Corpus (RNC).

The book develops a comprehensive theory of conventional figurative units. In this new and thoroughly revised edition, the focus on theoretical questions has been substantially increased and recent international discussion receives due attention. Especially metaphor theory and culture-based phenomena are treated with great insight. The result is a fresh and comprehensive look on figurative language including phraseology.One of the fundamental principles of the approach advocated in this monograph is the differentiation between conventional and novel figurative expressions. These two types of figurative expressions have different functions and different cognitive and communicative values. What they have in common is the general principle of their formation, i.e. they often use the same cognitive strategies to create a figurative reading on the basis of a literal one. However, their value in conceptualizing a given situation is not identical, a fact that has not received enough attention so far.

In philosophical texts, the use of verbs of thought and knowledge demonstrates special forms of thought and argumentation. The paper deals with features of philosophical and especially Russian philosophical discourse. General characteristics are subject-relatedness, concept formation, self-referentiality and meta-discursivity. Special features of Russian philosophical discourse are dialogicity and the contrast between the relative and the universal. How these features are realized by the mental verbs dumat? ‘to think’, s?itat? ‘to assume’ and znat? ‘to know’ is investigated in major works by Vladimir Solov?ev, Lev Šestov, Nikolaj Berdjaev, Semen Frank, Gustav Špet and Aleksej Losev. The epistemic function (subject-relatedness) can be seen in the differing use of znat? by Gustav Špet, Lev Šestov and Nikolaj Berdjaev. Špet uses the verb primarily in a factive function. Šestov and Berdjaev impute supposed knowledge to philosophical opponents and contextually suspend factivity. Dumat? is used in a philosophical self-referential or even a metadiscursive function by Šestov, Berdjaev, Frank and Losev to denote the (wrong) thinking of others - often with evaluative adverbs like naprasno ‘in vain’ or obyknovenno ‘usually’. But in many examples the substitution of dumat? by s?itat? and vice versa is possible. This probably has to do with the polemic use of this word, which is particularly pronounced in the writings of Šestov, Berdjaev and Losev. In polemical texts, the fine distinctions between the mental verbs, which signify differences in mental effort and the justifiability of judgments are marginalized.

Целью данной статьи является уточнение семантики двух немецких глаголов со значением модальности долженствования — müssen и sollen — путем сравнения их переводных эквивалентов, полученных на основе анализа текстов немецко-русского параллельного подкорпуса НКРЯ и представляющих собой множество слов и конструкций русского языка с потенциально модальным значением, в том числе не зафиксированных в двуязычных и толковых словарях, но при этом реально использованных профессиональными переводчиками в конкретных семантических и прагматических условиях. В исследовании применялся монофокусный метод корпусного исследования, в рамках которого сопоставление оригинального текста с его переводом используется как инструмент анализа интересующей нас единицы одного из сопоставляемых языков: перевод на другой язык рассматривается как своего рода толкование для анализируемой единицы языка оригинала, — и наоборот, исследование стимулов появления той или иной языковой единицы в переводе может выявить неочевидные компоненты значения этой единицы. Было установлено, что некоторые единицы русского языка используются в качестве переводных соответствий только для müssen или только для sollen, а другие — предпочтительно для одного из этих глаголов, и это предпочтение не случайно. Распределение переводных эквивалентов указывает на то, что глагол müssen выражает некоторую абсолютную необходимость, а sollen — реляционную, т. е. устанавливаемую на основании некоторого соотнесения с чем-то: в онтологической плоскости это что-то представляет собой некоторую логику развития событий, в деонтической — это воля другого лица или же собственное представление о причинно-следственных связях, в коммуникативной — чужое высказывание. Ослабленность необходимости, обычно признаваемая как особенность выражаемого глаголом sollen модального значения, в противоположность более жесткому значению необходимости, выражаемому müssen, вторична: это потенциальный эффект изначальной реляционности.

The purpose of this article is to clarify the semantics of two German verbs expressing the modality of obligation (müssen and sollen) by comparing their translation equivalents from the German-Russian parallel subcorpus of the Russian National Corpus (RNC). These translation equivalents represent a set of Russian words and constructions with a potentially modal meaning, including those not recorded in bilingual and explanatory dictionaries. Some Russian lexical units are used as translation equivalents only for müssen or only for sollen, while others are preferred for one of these verbs, and this preference is not accidental. The distribution of translation equivalents indicates that the verb müssen expresses some absolute necessity, and sollen a kind of relational necessity. Relational necessity is established on the basis of certain correlations. In the ontological plane, it is the correlation represents some logic of the development of events. In the deontic plane, it is the will of another person or one’s own idea of causal relationships. In the communicative plane, it is someone else’s statement. The weakness of necessity, usually recognized as a feature of the modal meaning expressed by the verb sollen, as opposed to the more hard meaning of necessity expressed by müssen, is secondary: it is a potential effect of primordial relationality.

The present article discusses various types of the interaction of deontic modality and evaluation, based on the semantic shift “good → necessary”. Our source data are constructions with German modal verbs and their Russian translation models containing an evaluative component. Evaluative lexical units appear in translation mainly in place of the German verb sollen, which expresses a deontic modality based on the idea of a “right” course of events. In the Russian translation, the emphasis shifts to ‘good’, and the meaning ‘should’ is present in the form of an implicature, more or less conventionalized; that is why modal words can be translated by evaluative ones. We also consider the mechanisms of semantic derivation that ensure the appearance of units with evaluative semantics in translation in place of other modal verbs.

The article discusses the thesis that the German verb sollen expresses a special type of modality that occupies an intermediate position between necessity and possibility, i.e. the modality of weak ontological necessity. The modality expressed by the verb sollen can be characterized as follows: sollen points to the correlation of the state of affairs P with a certain logic of development of events, not the only possible, but salient in some respect. This is the difference between this type of modality and classical necessity, which assumes that the state of affairs P corresponds to the only possible logic of the world. The study was conducted on the material of the German-Russian parallel subcorpus of the Russian National Corpus, using the monofocal method of contrastive analysis, according to which the way of translating the analyzed linguistic unit into another language is used as a tool for its semantic analysis.

В статье обосновывается тезис, что немецкий глагол sollen выражает особый тип модальности, занимающий промежуточное положение между необходимостью и возможностью — ослабленная онтологическая необходимость. Модальность, выражаемая глаголом sollen, представляет собой соотнесение положения дел Р с некоторой логикой устройства мира (развития событий), не единственно возможной, но в каком-то отношении выделенной. Именно в этом состоит отличие данного типа модальности от «классической» необходимости, которая предполагает, что положение дел Р соответствует единственно возможной логике устройства мира. Исследование проведено на материале немецко-русского параллельного корпуса НКРЯ с применением «монофокусного» метода контрастивного анализа, согласно которому способ перевода анализируемой языковой единицы на другой язык используется в качестве инструмента ее семантического анализа.

The aim of this article is to summarize some of my research results in the field of figurative language obtained in intensive cooperation with my colleague Elisabeth Piirainen. The idea to publish a linguistically oriented article in a psychological journal may be somewhat surprising and requires additional explanation. The starting point of our analysis of figurative language is our confidence that this part of the language system cannot be described without addressing issues outside linguistics proper, i.e., without the inclusion of extralinguistic knowledge. In this sense, figurative language is not a purely linguistic phenomenon; it includes elements of culture-based knowledge and has intersection points with all areas of knowledge interested in culture. To be able to study any properties of conventional figurative language, we need to answer at least two questions. First, what are the criteria of figurativeness, i.e., how can we select figurative expressions from the set of all units of language? Second, how to distinguish conventional figurative units from non-conventional figurative expressions. These questions are discussed in detail in our book Figurative language: cross-cultural and cross-linguistic perspectives. Let us briefly review these issues.

This paper provides a comprehensive corpus-based analysis of three Russian idiomatic constructions (togo i gljadi, cego dobrogo, and ne rovencas) belonging to the semantic field of apprehension. Using data of the Russian National Corpus, we seek to account for semantic, pragmatic, and combinatory similarity and differences between these discourse markers. The semantics of all three units include assessment of probability and negative evaluation of an event, which are the core features of the semantics of apprehension. However, each of these markers possesses its own unique configuration of additional features, which are partly determined by their internal form (image components of their semantics). The data of parallel corpora have allowed us to demonstrate that the use of these Russian markers is determined by a specific discursive strategy typical of the Russian language.

В статье подробно анализируются три близкие по значению дискурсивные идиомы того и гляди, чего доброго и не ровён час. Цель работы—выявить с помощью анализа корпусных данных семантические, прагматические и сочетаемостные различия между ними. Общая черта значения исследуемых единиц—сочетание признаков оценки степени вероятности предполагаемого события и его негативной оценки, что представляет собой конфигурацию смыслов, типичную для семантического поля ‘опасение’. При этом каждая из трех дискурсивных единиц характеризуется своим, уникальным сочетанием дополнительных признаков, во многом определяемом их внутренней формой. Данные параллельных корпусов позволяют утверждать, что эти единицы обслуживают специфическую дискурсивную стратегию, характерную для русского языка.